«Во многой мудрости много печали» - не будем вдаваться в постижение всей смысловой глубины этой неполной цитаты из Книги Екклесиаста, задача нашей рубрики не в этом. Но один из смыслов очевиден: любое новое знание порождает великое множество новых вопросов.
Когда начинаешь изучать церковнославянский язык, твоя главная цель – понять хотя бы общий смысл текста. Дальше – больше. Хочется разобраться не только в смысловых, но и в грамматических нюансах, которые, как мы уже могли убедиться, открывают совершенно неожиданные пути для размышлений. Правда, иногда эти пути заводят в тупик.
Двойственное число
Вот, например, какой вопрос встретился мне однажды: «Почему в молитвах используется церковнославянская форма двойственного числа «наша»?». Например, в «Отче наш» мы видим «и остави нам долги наша» или в Молитвах на сон грядущий — «и спаси, блаже, души наша». Кто является вторым человеком в молитве? Почему двойственное, а не множественное число?».
Давайте разберемся вначале с этим самым двойственным числом. Мы привыкли к тому, что в русском, да и в иностранных языках, которые мы изучали в школе, есть только два числа: единственное и множественное. А оказывается, бывает еще и двойственное. Оно используется для обозначения парности предметов, свойств или действий. В большинстве современных языков этой категории уже нет. Исключения – арабский язык, иврит. Есть двойственное число в некоторых славянских языках, например в словенском, в ряде финно-угорских языков: хантыйском, мансийском, саамском. А вот в коми языке, который тоже входит в финно-угорскую языковую семью, оно отсутствует.
В древнерусском языке двойственное число бытовало до XV века, но некоторые его реликты сохранились доныне. Это, например, грамматические формы для называния парных предметов: «рога», «глаза», «берега». В севернорусских говорах до сих пор можно встретить формы вроде «с ногама», «с рукама» — в них осталось древнее окончание -ма творительного падежа двойственного числа. Особая счётная форма, которая сейчас воспринимается как родительный падеж единственного числа, на самом деле восходит к именительному падежу двойственного числа. Она используется с числительными «два», «три», «четыре»: два шага, три ряда, четыре часа. А вот начиная с числительного «пять» картина меняется: существительное переходит в родительный падеж множественного числа – пять шагов.
Церковнославянский язык – язык архаичный, и многие формы, исчезнувшие из других славянских языков, здесь продолжают существовать. Это относится и к двойственному числу: в церковных текстах оно встречается регулярно, зачастую вызывая у нас затруднения в чтении и понимании текстов. Вот пример из Евангелия от Матфея. Христос обращается к братьям Петру и Андрею: «Грядита по Мне, и сотворю вы ловца человеком». Здесь и глагол «грядита» (двойственное число), и существительное «ловца» (тоже двойственное число) показывают, что речь идёт ровно о двух людях. В русском переводе это звучит так: «Грядите за Мной, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мф. 4:19).
Другой пример. Иисус спрашивает двух незрячих людей: «Что хощета, да сотворю вама?». Слово «вама» — это форма двойственного числа местоимения «вы» (дательный падеж). Смысл: «Что вы двое хотите, чтобы я сделал для вас?» (Мф. 20:32).
Но давайте вернемся к молитве Господней. Действительно ли фраза «и остави нам долги наша» предполагает двух молящихся? И тут приходится признать, что если бы автор вопроса на знал о существовании двойственного числа, то никакого неканонического толкования молитвы у него не возникло бы. Воистину, «во многой мудрости много печали», или «горе от ума».
Здесь нет двойственного числа. И, конечно, здесь нет именительного падежа единственного числа женского рода – именно так воспринимается форма «наша» в современном русском языке. «Долги наша» — это винительный падеж множественного числа.
Секрет заключается в церковнославянской графике. Мы пользуемся ее русифицированным вариантом, а если откроем тот же текст в настоящем церковнославянском исполнении, то увидим, что на слово «наша» в этом словосочетании заканчивается особой буквой, которая называется «юс малый»: Ѧ. В древнерусском он читался как «я», а в старославянском — как «ен». Это окончание указывает на винительный падеж множественного числа. Если бы это было двойственное число, на месте юса стоял бы другой знак — аз, привычная нам буква А.
И чтобы было уж совсем наглядно, давайте сопоставим склонение местоимения «наш» во множественном и в двойственном числе.
Множественное число
И.п. наши
Р.п. нашихъ
Д.п. нашымъ
В.п. нашѧ
Т.п. нашими
П.п. нашихъ
Двойственное число
И.п., В.п. наша
Р.п., П.п. нашею
Д.п., Т.п. нашима
Отрицание ≠ противоположность
Почему мы просим Отца нашего небесного: «не введи нас во искушение», как будто это его любимое занятие – искушать нас? Вокруг этого вопроса сломано немало копий. Святые отцы объясняют: произнося эти слова, мы как бы говорим: «Господи, не дай мне попасть в ситуацию, где я точно сорвусь. Если искушение всё-таки придёт — не оставь меня, поддержи, дай силы не упасть». То есть корень наших падений — не в Боге, а в нас самих. И говоря «не введи», мы имеем в виду «отведи», «избавь», «заслони».
Это толкование аккуратно подводит нас с такой лингвистической теме, как отрицание в церковнославянском языке. Речь здесь пойдет прежде всего о словах с противоположным значением – об антонимах.
Мы знаем, что в русском языке антонимы часто образуются с помощью приставки не-: правда – неправда (= ложь), высокий – невысокий (= низкий), добрый – недобрый (= злой), любимый – нелюбимый, точно – неточно. Приставка не- меняет значение слова на противоположное.
Но так бывает не всегда. Довольно часто слово с приставкой не- оказывается чем-то промежуточным между двумя настоящими антонимами. Вот простой пример: «плохой – неплохой – хороший». «Неплохой» здесь – срединное, «нулевое» качество: вроде бы и не плохой, но и нельзя сказать, что совсем уж хороший. Иногда приставка не- не просто отрицает, а вносит иной смысловой оттенок — например, указывает на отсутствие какого-то качества или на противоположную сторону какого-то свойства. Поэтому грань между «просто отрицанием» и «противоположностью» бывает тонкой.
В церковнославянском языке система работает примерно так же, просто с другими словами. А лексическое сходство с русским языком иногда вводит нас в заблуждение: слова вроде бы одинаковые, а смысловые связи и отношения у них разные.
В качестве примера давайте рассмотрим первые слова молитвы пред иконою Божией Матери «Максимовской»: «Нескве́рная, небла́зная, нетле́нная, Пречи́стая, Чи́стая Де́во, Богоневе́сто Влады́чице…». Здесь целых три слова с приставкой не-, и каждое может вызвать затруднения в толковании.
Начнем с прилагательного «нетленная». В русском языке у него два основных значения: «нетленный» – «не подвергшийся тлению, разложению» (нетленные останки) и «никогда не исчезающий, вечный» (нетленная красота). А в церковнославянском – еще и значения «чуждый порока и скверны» и «девственный»: «без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем».
«Неблазная». Если чуть-чуть поразмышляем, то вспомним однокоренное слово «соблазн». И «соблазн», и «неблазная» образованы от глагола «блазнити» – соблазнять. Соответственно, «неблазная» – это не знающая соблазна, чистая, неоскверненная.
Ну и, наконец, «нескверная». В русском языке есть слово «скверный». Оно означает «вызывающий отвращение, мерзкий». Соответственно, прилагательное «нескверный» мы воспринимаем как отрицание этого признака: «не вызывающий отвращения». Согласитесь, по отношению к Богородице такое толкование воспринимается практически как кощунство. Это то самое «нулевое», срединное качество признака, о котором ранее упоминалось в одном из примеров. А подлинный антоним слову «скверный» в русском языке – это прилагательное «прекрасный».
В церковнославянском языке отношения между словами другие. «Нескверный» здесь – не просто отрицание признака, а его противоположность. «Нескверный» означает «чистый», «неосквернённый», «чуждый скверне», «непорочный», «целомудренный». «Нескверная, неблазная, нетленная» – все три прилагательных, таким образом, говорят нам об одном: об абсолютной чистоте, девственности, непорочности.
Всё, что было здесь сказано о приставке не-, в полной мере относится к частице «не» в сочетании, например, с глаголами. И если теперь вернуться к молитве Господней, то станет ясно, что «не введи» может быть не просто отрицанием действия, но и его полной противоположностью. Давайте вспомним антонимы к глаголу «ввести»: «вывести», «отвести», «увести». Вот о чем мы просим Господа в молитве «Отче наш»…
«Не мудрствуя лукаво»
Сама структура молитвы Господней основана на противопоставлении. Первое слово в молитве – «Отче», обращение к Отцу нашему небесному. Последнее слово – «лукавый», содержащее сразу несколько смыслов, но все они противоположны качествам и образу Бога. Давайте разбираться.
Слово «лукавый» имеет общеславянское происхождение и восходит к слову «лу́ка», которое обозначало изгиб, кривизну, что-то непрямое, извилистое. От этого же корня происходят, например, слово «лук» в значении «оружие» (его назвали так из-за изогнутой формы); слово «излучина» (изгиб реки). Вспомним знаменитое пушкинское Лукоморье – старинное название морского залива, бухты или изгиба морского побережья.
Существительное «лука» имело еще и переносное значение: «хитрость, коварство». В языковом сознании честность ассоциируется с прямотой, а лукавого человека называют криводушным, виляющим, уклончивым.
В русском языке у слова несколько оттенков значения.
«Склонный к козням, интригам, хитрый, коварный». Так говорят о человеке, который скрывает свои мысли и планы, чтобы добиться цели непрямым путём.
«Исполненный весёлого задора, игривости». Например: «лукавая улыбка», «лукавый взгляд», «лукавая песня». Здесь нет злого умысла — есть лёгкая, добродушная хитреца.
Есть и устойчивые выражения: «не мудрствуя лукаво» (просто, без затей) или «от лукавого» (о чём-то излишнем, усложняющем дело).
В церковнославянском языке «лукавый» в первую очередь — «злой», «дурной», «подлый». Например: «человек лукав» (дурной человек), «дела лукава суть» (дела дурны). В переносном смысле: «око лукаво» — завистливое око, «время лукаво» — злое, несчастное время.
И в церковнославянском, и в современном русском языке у слова есть еще одно значение: оно используется как собственное имя — для обозначения дьявола, злого духа. В русской речи можно встретить такие выражения: «лукавый попутал», «лукавый дёрнул». И это же значение прочитывается в завершающих словах молитвы «Отче наш»: «избави нас от лукавого».
Важный нюанс перевода: в греческом оригинале слово πονηρός (πονηροῦ) имеет конкретные смысловые акценты: оно означает «хитрый, коварный, злой, злобный». А церковнославянский перевод выбрал именно «лукавый», чтобы особо подчеркнуть изощрённость, умение искушать, искривлять истину, прятать ложь за маской полуправды. И в этом для нас кроется еще один важный урок молитвы Господней. Мы обращаемся к Отцу небесному за избавлением не только от зла и его главного носителя. Мы просим уберечь нас от неразличения лжи и правды, кривизны и прямоты. Мы просим о прямом, ровном, открытом пути к Богу
На этом наши лингвистические размышления о молитве Господней завершаются, что, однако, не означает закрытия рубрики. Мы будем и дальше раскрывать секреты церковнославянского языка, но какой текст станет основой для будущих статей – пусть это останется загадкой до выхода следующего номера газеты!
Оксана Беляева